Дмитрий (nehludoff) wrote,
Дмитрий
nehludoff

Новые папины дневники. Про деда.

В нашу редакцию поступают сотни писем от возмущенных читателей, которые обеспокоены отсутствием на страницах этого блога продолжения папиных воспоминаний! Спешим всех успокоить - мемуаров есть у меня, их только что с нарочным доставили с западных пределов нашей родины - из города Кенигсберга, где имеет честь проживать мой батюшка.
Сегодня речь вновь пойдет о моем дедушке, а о папином, соответственно, папе - Александре Эйгенсоне. На днях исполнилось 100 лет со дня его рождения и папа после визита в Уфу написал несколько тысяч очень хороших, интересных и важных (по крайней мере, для меня) слов. Более чем уверен, вы тоже найдете для себе что-то полезное в этом выпуске дневников муми-папы, который называется...

Папа может всё!

Далеко не детское убеждение

ded


Две с небольшим недели тому назад, я восемь дней провел в Уфе.

15 июля 2012 года исполнилось 100 лет со дня рождения моего отца – Александра Сергеевича Эйгенсона.

В день юбилея я вместе со своими ближайшими друзьями и, конечно же, моей дорогой Лялей, возложил цветы на могилу отца. Это было семейное событие. И прошло оно тихо и незаметно.

А вот на следующий день, в понедельник,  16 июля, в главном детище отца – Башкирском НИИ по переработке нефти (ныне – Институте нефтехимпереработки Республики Башкортостан) – произошло событие, касавшееся уже не только семьи, но и, пожалуй, знаковое в куда большем масштабе.

Открылся мемориальный кабинет – музей А.С. Эйгенсона. Основателя и первого директора этого научного комплекса (в состав института, и это задумывалось с самого начала – входит опытно – исследовательский завод).


Более тридцати лет  тому назад отец перестал быть директором и, по большому счету, ушел из активной общественной и производственной жизни, целиком погрузившись в главную тему своей жизни – разработку теории происхождения нефти на Земле.

Тема, согласитесь, малоинтересная абсолютному большинству жителей планеты, и нашей страны, в частности.

Люди, хоть как-то увязывающие экономику страны с углеводородами, безусловно, хорошо понимали, что на нефтяных вышках Самотлора и ему подобных мест, растут не только булки и микояновские котлеты, но и финский сервелат, югославские туфли, болгарские дубленки и другие «экзотические фрукты».

С течением времени, на основных плодородных житницах нашей страны – от Ямала до Калининграда, где за год  добывается аж целых 700 тысяч тонн нефти (а что – приличный НПЗ целую неделю может проработать на этом богатстве), «урожайность» стала ещё больше. С соответствующим уменьшением плодородности остальных отраслей народного хозяйства.

Однако, мичуринский постулат «нам нечего ждать милостей от природы…» в специфических условиях добычи нефти и газа срабатывал не полностью или не работал вообще.

И наиболее любопытные, а точнее – прозорливые, нефтегазовые умы, естественно, озаботились завтрашним, послезавтрашним и совсем уже теряющимися в дымке будущего днями.

Среди них оказался и мой отец.

Думаю, однако, что очень разные по всем параметрам люди собрались на открытие кабинета – музея моего отца не только из-за его вклада в науку.

Гораздо большее значение для всех собравшихся, как выяснилось из официальных и совсем неофициальных выступлений и разговоров, имели  его человеческие качества, влияние его как личности и Учителя на личные судьбы многих и многих выдающихся людей Башкирской нефти.

Честно говоря, у меня и сегодня перехватывает горло и мокрит глаза все произошедшее в этот день.

Просто скажу спасибо, душевное и идущее из чего-то очень глубокого, директору Института нефтехимпереработки Эльшаду Гумеровичу Теляшеву за Память.

Как и всем, вложившим свой труд и душу в создание этого мемориала.

Очень точно сказал на открытии кабинета Игорь Горбунов, отдавший развитию индустриального Башкортостана всю свою жизнь и, на минуточку, последний руководитель Башкирской областной парторганизации (КПСС, разумеется), обращаясь к присутствовавшим на торжествах представителям властей: «Учиться надо на примере этого кабинета, как нужно помнить людей, создавших современный индустриальный Башкортостан, и  воспитывать новые поколения».

Истинное слово, если Э.Г.Теляшев сумеет, как ему и советовал при мне его отец – живая легенда башкирской нефтепереработки, Герой Социалистического труда, Гумер Гарифович Теляшев, создатель и руководитель уникального научно – производственного образования – опытно – исследовательского цеха Ново – Уфимского НПЗ, на базе мемориального кабинета собрать материалы по всем выдающимся персоналиям Большой Башкирской Нефтепеработки.

Это будет настоящий Подвиг! Не менее важный, чем конкретные эффективные разработки в основной сфере деятельности института. Важный и для сегодняшних нас, и для потомков.

Увы, я не могу ещё полностью уложить и систематизировать свои впечатления.

А вот немного рассказать о папе хочется. Не обращайте внимание на перескакивания через времена, на обрывочность. Я просто хочу вспомнить.

Воспитание как состояние.

Отец был необыкновенно, совершенно не по – советски элегантным человеком. На нем любая одежда, хоть «Москвошвея», хоть лондонская, смотрелась абсолютно органично.

Всегда прямая спина, законченность всех-всех движений, какая-то запредельная воспитанность, интеллигентность как неотъемлемая часть естества.

3-022
Было в кого - посмотрите на фотографию. Незадолго до смерти моего деда, собралась вся семья – отец, дед, бабушка Дора, тетя Маруся, совсем ещё крошечная моя двоюродная сестра Светлана. Вам ни о чем не говорит посадка, привычная осанка моей бабушки?

… Однажды, едем с папой в ночном трамвае. Абсолютно пустом трамвае. Двенадцатый час ночи. Мы оживленно, пусть и негромко, обсуждаем события, ставшие причиной нашей необычной поездки в необычное время. Поверьте, это были далеко не пустяки. Морально-этического свойства. Папа воспитывал, я категорически возражал.

Остановка. Входит женщина. Папа, автоматически, продолжая разговаривать со мной, встает, чтобы уступить даме место…

Я мгновенно затыкаюсь. Нет, я, вообще-то тоже довольно воспитанный человек. И НИКОГДА не буду сидеть в присутствии стоящей дамы (оттого, кстати, никогда даже и не пытаюсь садиться в общественном транспорте). Но уступать место в АБСОЛЮТНО ПУСТОМ трамвае!?... Это знаете ли, уже не воспитание. Это состояние организма.

Я часто приводил этот пример, когда хотел объяснить разницу между нашим, внешним воспитанием и внутренней воспитанностью людей прежней формации, старорежимной, так сказать, выделки.

И даже сподобился однажды услышать эту историю, как якобы произошедшую  с одним из моих ровесников. Не удивился, не обиделся, не начал уточнять. Мальчик, между прочим, со школьных лет отличался действительно внутренним воспитанием. Пусть пользуется! Ему можно.

Pourquoi?

(Почему?)

В возрасте 10-13 лет я терял ежегодно по две-три диоптрии зрения. Т.е., по всем канонам тогдашней офтальмологии, стремительно шел к слепоте. Что и подтверждали все доктора как в Башкирии, так и в Институте им. Гельмгольца, где я состоял на учете с  8 лет, и, не исключено, состою до сих пор. Во-всяком случае, в 1992 году, подхватив какую-то глазную заразу в Крыму, на обратном пути – в Москве, я обратился в этот институт. Там мгновенно нашли мою карточку и лечили меня по ней, родимой, заведенной в 1959 (!) году.

Один только замечательный доктор Вазых Аскарович Гизатуллин из больницы № 8 все время говорил и мне, и моим родителям:  «Не паникуйте! Мальчик слишком быстро растет, растет его глаз, а вот хрусталик за ним не успевает. Перестанет расти – перестанет прогрессировать близорукость!».

И действительно, в возрасте 13 лет я резко и навсегда перестал расти. 183 см роста, – 12 диоптрий. На всю оставшуюся жизнь.

Но пока – паниковали. И каждые полгода, совмещая с папиными командировками, меня обязательно возили в Москву на контрольные осмотры в Институте им. Гельмгольца. И я ОЧЕНЬ любил эти поездки. Жили мы во всяких удивительных гостиницах, ели во всяких удивительных ресторанах, вечером обязательно ходили во МХАТ, «Современник», Большой, Малый и другие, чуть менее удивительные театры. Нет, слепнуть на таких условиях я согласен был до бесконечности.

И вот однажды папа повел меня в парикмахерскую гостиницы «Метрополь», где жили в эту поездку. Мы только что были в магазине «Чертежник» на Пушкинской улице (сейчас эта улица называется Большая Дмитровка, но магазин, во всяком случае, пару лет тому назад, все ещё жив), где и купили совершенно роскошные акварельные  краски «Нева», не менее роскошные колонковые кисточки и альбом хорошей рисовальной бумаги.

К мужскому мастеру (их там было три, но папа хотел к конкретному, у которого стригся с довоенных времен) была совсем небольшая очередь. И мы смирно сидели. Я читал книгу, папа – газету «Известия». Вдруг из дамского салона  вылетела немолодая дама в розовых нейлоновых гольфах, что было свежо и необычно, и требовательно обратилась к моему отцу на французском языке. Тот ответил, отдал газету мне и ушел с дамой к её парикмахеру.  Там разгорелся шумный и абсолютно непонятный мне спор. В разгар  этого спора папа вдруг щелкнул пальцами и подошел ко мне. Забрал краски, кисточку, альбом. И вернулся в салон. Быстро ободрал наклейки с нескольких баночек с красками и смешал их в светло-каштановый цвет с некоторым розовым (видимо, в тон с гольфами) оттенком. Дама необыкновенно обрадовалась, а мастер заметно погрустнел. Видимо, работа предстояла непростая.

Папа вернул временно реквизированное, мы постриглись, и пошли дальше по своим делам.

И тогда, и сейчас меня мучает вопрос… 1961 год. Советских людей, свободно разговаривающих на иностранных языках, чуть больше, чем иностранцев, свободно говорящих на русском, и чуть меньше, чем, к примеру, летчиков полярной авиации. Как, по каким признакам, в человеке, читающим «Известия», одетым хорошо, но ничем не лучше других посетителей парикмахерской «Метрополя» (уж очень специфическое это было место), указанная французская дама влет угадала человека : а) владеющего русским языком; б) владеющего французским языком; в) владеющим ими настолько, чтобы понять весьма специфические названия оттенков цветов?

Кстати, потом мне папа объяснил, что  забрал у меня краски и прочий инвентарь вовсе не потому, что он не понял желаемое дамой, а потому, что не мог объяснить мастеру, чего именно она хочет. Проще оказалось нарисовать.

Менее роскошный, но зато куда более частый пример. С малых лет я подметил одну закономерность: где бы, когда бы, в какое бы время мы не пришли с папой в ресторан (не важно – Московская «Прага», Октябрьский «Девон» или вокзальный «Минводы»), ближе к концу обеда у нашего столика обязательно появится прилично одетая, сумрачно настроенная, и вусмерть пьяная личность! Покачиваясь, назидательно воздев палец, эта личность тщательно подбирая и почти твердо выговаривая слова, скажет: «Вы - единственный человек в этом зале. Уважаю! Все остальные…»

А вот фразу до конца не удалось услышать ни разу: либо человека на этих словах уже сноровисто уводили из зала, или он падал мертвой колодой, и дальнейшие звуки никак не проходили по ведомству членораздельной речи.

Уже, так сказать, в позднепубертантном периоде, я даже спросил папу, уж больно место для такой сцены было необычным – ресторан «Лезгинка» на набережной в Махачкале: - А не ездит ли этот человек за ним специально, и вообще: до войны тоже так было? Но, как и на многие свои вопросы, ответа не получил, а получил по шее. Видимо, только поэтому, она (шея) у меня не как у Плисецкой, а… м-м-м, … много короче.

Поиграем словами?!

По семейному преданию, первый представитель нашего рода появился в пределах Российской империи в обозах наполеоновских войск. Прозвище у него было Ойген. Что на сленге идиш означало «Весельчак» или «Шутник».

Видимо, поэтому, отличительной чертой всех известных мне Эйгенсонов, думаю, что и неизвестных – тоже, является чувство юмора. Очень нелишнее во все времена.

По-началу, мои попытки шутить были, как бы это помягче сказать, не сильно эффективными и уж совсем не эффектными.

Пытаясь объяснить мне разницу между смешным и не смешным, папа выбрал не самый обычный способ. Он начал рисовать шарады.

Привожу словарное определение:

Шарда, ы, ж. [фр. charade <прованс. charrado беседа]. Загадка, в которой загаданное слово делится на несколько частей – отдельных слов, а также такая загадка, представляемая в живых сценках.

Толковый словарь иноязычных слов.

РАН. Ин-т русского языка им. Виноградова

Москва. Изд. «Эксмо», 2010 г.


Вроде все понятно. Но вот нарисованные папой шарады ставили это определение с ног на голову.

Да что я объясняю? Нарисовать-то проще. Хотя, сразу предупреждаю – рисунки папы были и более живописными, и вообще – более.

sharade1

Как животе?

Так сибэ!

sharade2

Апятита нет

sharade3

Метлухо-Метлай –

Пятьюшестьвеник

Несмотря на ярко выраженный бакинский акцент вышеприведенных шарад, они пробудили во мне интерес и некую даже потребность игры словами, понимание многоплановости русского языка. И, в конечном счете, к тому, что некоторые мои шутки даже мне кажутся смешными.

Папа может всё

Надо сказать, что несмотря на возможности, связанные с частными папиными поездками в другие бараки социалистического лагеря, а также «за бугор», я не отличался особой страстью к шмоткам. Кроме – обуви. Стопа у меня узкая и длинная. Как у дяди Степы: «Сорок пятого размера надевал он сапоги».

Поэтому, 70-80 годы, прошедшие под знаком платформ и другой широкоформатной и тупоносой обувной эстетики, протекали для меня малокомфортно. В поисках узконосых и высококаблучных обувок, в которых мне было хорошо, покойно и уютно.

В послеолимпиадном 1981 году, в изобильной Москве, ухватил я себе дивные югославские ботинки. Узкие, без шнуровки, на хорошем каблуке.

Ходить, а точнее описывая мою манеру передвижения – бегать, в них было одно удовольствие. Кабы не один недостаток.

Обшаркиваемые и сбиваемые носики этих супермодных ботинок – недосапожек, предусмотрительные юги защитили не то латунными, не то анодированными металлическими накладками. Мое эстетическое чувство видеть это безобразие не могло. Мое инженерное чувство подсказать мне не хотело и не умело ввиду его полного отсутствия. И от большого ума и немереной в те поры силы, взял плоскогубцы… И выдрал эти блескучие накладки с корнем.

А они, … , оказались частью конструкции. И дивные ботинки, мечта поэта, прозаика и драматурга, наконец, просто нормального советского человека, рассыпались начисто.

Горе мое было искренне и неподдельно.

Со времен «вакуации» в Уфе, к началу восьмидесятых, осталось не так много сбежавших от ужасов грядущего холокоста виртуозных сапожников из Западной Украины, Белоруссии и Литвы. Вымерли, в основном.

Но с десяток все ж таки осталось. Я обошел их всех. И все отказались.

Нужно было пришить подошву к коже собственно ботинка. Но новомодная полиуретановая подошва была этим мастерам уже знакома. И они доподлинно знали, что сделать это невозможно. Дратва прорежет полиуретан как тесто. Последней моей надеждой был дядя Гриша, делавший свои обувные чудеса в глубине двора левой восьмиэтажки, если смотреть от Дворца Орджоникидзе. Он, якобы, мог приклеить. Дядя Гриша, покачав на рукав подошву и остальной ботинок, дал окончательный приговор: «Таки ничего не можно сделать!»

Самое ужасное, что мне не на кого было свалить вину за происходящее. Сам дурак! И это делало ситуацию ещё более горестной.

Расстроенный, я пошел обедать к родителям. Еда успокаивает, хорошая еда – тем более. А уж мамина еда!

Но следы заеденного горя все же оставались на морде лица. И отец, естественно, поинтересовался, чем его сын так опечален.

Я рассказал. Папа попросил показать порушенное негромкое мое счастье. Я показал. Он подумал. И велел оставить.

… Через неделю я снова обедал у родителей. В конце обеда папа, немного ехидно и определенно - победно сказал:  А что ты про ботиночки-то свои не спрашиваешь?

Я, не поверив своим ушам, недоверчиво отреагировал: - Неужто сделал?

… Мы прошли в папин кабинет, где стояли книжные полки во всю стену, где был большой письменный стол, заваленный бумагами, справочниками, логарифмическими линейками, японскими электронными калькуляторами – нормальная, согласитесь, среда обитания для ученого. Но была там и ещё одна деталь. Размером примерно с четверть комнаты. Громадный, многосложный верстак, сделанный в начале 60 годов по папиному чертежу.

Среди инструментов, коробочек и баночек с различными металлическими штучками, проводами, кабелями, рядом с чугунной громадой тисков, стояли мои ботинки.

Я ощупал, обнюхал, обсмотрел их.  И с нескрываемым наслаждением натянул (кстати, они оказались, в конечном счете, очень долговечными – я носил их больше десяти лет).

- Но как ты сумел? И, вообще, почему и откуда ты это, вообще, умеешь?

Предварительно рассчитав (оказывается, и такую работу можно превратить в математическую модель), папа проделал в подошве тонкие отверстия, в которые вставил точно по размеру капиллярные нержавеющие трубки, оставшиеся у него от одного из экспериментов. И прошил через них уже в соответствии со всеми законами сапожного мастерства. С которыми был знаком со времен учебы в Единой трудовой школе г. Армавира. Где, в качестве трудового обучения, преподавалась и эта многополезная в жизни премудрость.

3-016

На этом снимке: папа (справа) со своим школьным товарищем. Не удивлюсь, если и ботинки на них сшиты (стачаны?) собственноручно.

Жаль, спросить не у кого.

Вот таким он и был, мой папа.

И замечательные рисунки по нашим с братом заказам. И Бодлер в подлиннике. И испанский язык за три месяца перед поездкой в Чили в 1966 году.

И никогда не текущие в нашем доме краны. И отремонтированные ботинки, от которых отказались все самые знаменитые по Уфе сапожники.

P.S.      К сожалению, рисовать – досталось мне.

А все уметь сделать руками – моему старшему брату.

Моя жена, наверняка, предпочла бы наоборот.

Д. Эйгенсон,

г. Калининград, 2012 г.

(продолжение обязательно будет).


Tags: папины дневники
Subscribe

promo nehludoff june 19, 2013 12:29 27
Buy for 300 tokens
Горжусь тем, что у нас в Уфе бьется мощное креативно-передовое сердце! Группа талантливых молодых ребят делают превосходный электронный журнал " MNHTTN MAG", который, клянусь, переплюнул все, что есть в этой области, по крайней мере в России! Это супер! А когда они сделали…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 26 comments